?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous Next Next
Каникулы Сысоева - olgasawa
olgasawa
olgasawa
Каникулы Сысоева
(Журнал Terra Nova №20, 2007 г.)

И еще одно воспоминание, об ушедшем друге, о редком человеке - Славе Сысоеве.
Любые рассказы о нем пресны и бесцветны по сравнению с его жизнью и с его работами. Когда Славу называют кудожником-карикатуристом, мне смешно. На самом деле он, запечатлев на бумаге огромную эпоху, сродни летописцу.
Серьезный, грустный, задумчивый или улыбающийся, Слава всегда обладал потрясающим качеством – внутренней свободой. Таких людей мало.


Художник Сысоев попал в Берлин в бурное историческое время – две Германии снова стали одной страной. «Год Падения Стены» – так можно было бы назвать фантастический роман, но реальность превзошла любые фантазии на эту тему. В тот удивительный период мы чувствовали себя то ли участниками, то ли сторонними наблюдателями бескровной развязки многолетнего насильственного эксперимента над целым народом.
Напомню, что в это интересное время в бывшей Восточной Германии начали принимать «беженцев из стран Восточной Европы». А попросту говоря, евреев из Советского Союза. В разговорах всё чаще стало возникать знакомое слово «лагерь». Когда-то его еще можно было притянуть к прилагательному «пионерский», но, как оказалось, прилагательные исчезают, а существительные продолжают жить своей жизнью. Назначение лагеря может быть разным, но вкус, вернее, привкус этого слова, как в Германии, так и в России, особенно в России, останется специфическим навсегда.
Всё началось с того, что мне позвонила приятельница.Она говорила очень быстро, будто боясь, что закончится время. «Понимаешь, - щебетала она в трубку, - это замечательная семья, он гениальный художник, она – еврейка, им надо помочь здесь остаться». Выслушав длинный монолог в защиту семьи художника, я спросила: «А причем здесь я?» «Ну ты же здесь так давно живешь и все знаешь!» «Хорошо, приезжайте. Попробуем». «Только ты не пугайся, он милый, хотя выглядит страшновато», - как-то быстренько закончила она нашу беседу и положила трубку.
Через час раздался звонок в дверь. За ней стоял очень большой человек, за ним маячил человек поменьше. Большой человек неопределенного возраста со спутанными седоватыми волосами и бугристым, не очень располагающим к себе лицом, вошел первым и на одном дыхании, не поднимая глаз, произнес: «Здравствуйте, я Сысоев, вот вы на меня смотрите и думаете, наверное, «Сысоев – алкоголик», а я в рот не беру и две книги написал». И на меня неожиданно глянули прозрачные детские глаза, окруженные пушистыми ресницами. Так я познакомилась со Славой и Ларисой.
Бедный Сысоев! Много лет спустя выяснилось, что монолог его был вынужденным. Приятельница, познакомившая нас, очень хотела, чтобы обе стороны остались довольны, и всю дорогу наказывала ему, что он должен мне понравиться. Вот Слава и решился на эту тираду, хотя обычно больше пяти слов кряду не произносил.
Сысоевых приняли в Берлине. Прошло время, и наше забавное знакомство стало дружбой. Жили они втроем с огромным рыжим котом, у которого была невероятная родословная и непроизносимое имя – Атос Какой-тович фон чего-то там. Для простоты зверя звали Котей. Кот, как и Сысоев, был личностью независимой, и так они и жили –каждый сам по себе и наблюдали друг за другом. Ларисе наблюдать было некогда,она кормила их и ухаживала за обоими.
В основном я общалась с Ларисой. Но если от меня долго не было звонка, Слава начинал ее допрашивать: «Опять ты что-нибудь сказала? Я твой мерзкий характер знаю!» «Ну что ты,папа, - оправдывалась та, - замоталась она, наверное, вот и не звонит».
Сысоев почти никуда не выходил. Большой общительности за ним не наблюдалось. В гости он не выбирался и к себе особенно не звал. Мог встать посреди застолья и молча уйти в свою комнату. Мог вообще не выйти к гостям. Вечные тренировочные штаны и майка приблизительного черного цвета, отросшие волосы, сигаретный пепел, падающий мимо пепельницы... Из всего этого должен был бы сложиться образ неопрятного и мало воспитанного человека, но внешние атрибуты никак не вязались с настоящим Сысоевым. Чем ближе мы знакомились друг с другом, тем проще и интереснее становилось наше общение. Мне очень нравилась Славина манера говорить, его аккуратная речь, не засоренная ни жаргоном, ни ругательствами; нравилась исключительная нелюбовь к сплетням и какая-то, присущая только детям, стеснительность. Он был чистым человеком.
Я никогда не расспрашивала его о прошлом. Об этом рассказывала Лариса. Иногда что-то говорил он сам. Четыре года в «бегах», в одиночестве, после этого – тюрьма, шок, вызванный многолюдьем перенаселенного лагеря... Советского, разумеется. Отсюда и нелюдимость, и желание спрятаться. Нет смысла пересказывать его жизнь – он сам написал о себе две книги (не обманул)! Когда я смотрела его рисунки, даже самые «веселенькие», мне становилось страшно.А он жил с ними все время. Вернее, они жили в нем.
Первое время в Берлине Слава рисовал так, как делал это в своей прежней жизни – руками, а потом у него появился компьютер. Он осваивал его взахлеб, как ребенок, дорвавшийся до желанной игрушки – дни и ночи напролет просиживал перед этой гениальной машиной. И окончательно перестал покидать квартиру. «Что делать? – жаловалась мне Лариса, - он скоро совсем ходить не сможет, сидит без воздуха. Зуб у него болел, намаялся жутко, а к врачу – ни за что...». И тогда мы придумали отправить Сысоева на дачу, как это делают с чахлыми городскими детьми. Потому, что цвет его лица уже напоминал цвет содержимого его же пепельницы.
Дача была нашей и находилась в поселке Кляйнмахнов, отчего за ней прочно закрепилось название «Махновка». Махновка под Берлином.
Больше всего на свете Сысоев боялся, что дачники, то есть гости, постоянно приезжавшие к нам, будут пытаться с ним общаться. Но мы твердо обещали отсутствие всяких праздношатающихся, и Сысоев решился.
Я встречала их у последней станции метро. Слава был возбужден и на удивление суетлив, будто предстояло далекое и неведомое путешествие. На даче он тут же выбрал себе жилье: сарай, во времена ГДР служивший пристанищем для кроликов. Но времена меняются; изменился и сарай, переделанный в летний домик для гостей. Назывался он «выселки», так как находился в самом конце участка. Я заранее могла поспорить на что угодно, что Сысоев будет обитать именно там, потому что дальше уже ничего не было. Дальше начиналась чужая собственность.
И мы зажили дачной жизнью. Обещание я выполнила, никто нас не беспокоил. Целыми днями Слава сидел под деревьями, слушал радио, что-то писал, и Лариса была счастлива, что вывезла «папу» из города. Удивительно, но дети, с криками носившиеся по саду, ему не мешали. Он воспринимал их как часть природы, как шум ветра, как нашу собаку, ньюфаундленда Стеллу. Иногда она подходила к нему, садилась рядом и они смотрели друг на друга, оба большие, лохматые, знающие себе цену и уважающие покой.
Часто Сысоев забывал запереть домик на ночь, и Стелла, распахивая дверь, входила к ним, становилась передними лапами на постель и внимательно смотрела на него, а он, стараясь не разбудить Ларису, молча делал ей знаки, мол, уходи, будь другом, не шуми! Он поздно просыпался, а Лариса вставала рано и, не зная,что ночью у них гостила Стелла, укоряла его: «Опять ты с грязными ногами спать лег. Посмотри, что с простыней сделал!»
Рассвет разгорался прямо в лицо домику, где жил Сысоев. Как-то он проснулся в невозможную для него рань и не сразу понял, где находится. В окно лился не горячий еще солнечный свет, высвечивая прозрачные гроздья винограда; ярко горели оборочки алых петуний, растущих на подоконнике... «Где мы? – толкнул он Ларису. «В Италии, папа, в Италии», - во сне ответила она и перевернулась на другой бок.
Подошло время косить траву. Я вытащила из сарая ярко-желтый агрегат и запустила мотор. «А можно, я?» – рядом стоял Сысоев, оторвавшийся от своих бумаг, и детское любопытство было написано у него на лице. Я молча отошла в сторону.
С непривычки он устал. Но он творил. Он творил эту лужайку так же кропотливо, как свои рисунки. Как пахарь и сеятель одновременно.
А потом,опоясанный красным фартуком, со щипцами в руках, первый раз в жизни он жарил мясо на гриле. И откровенно волновался, получится ли.
«Хорошо летом в деревне» – так начинается сказка Андерсена про гадкого утенка. Хорошо было этим летом в Махновке.

Тогда же я написала стихи, посвященные Славе. Вот несколько строчек:

А за спиной толпятся скопом
Надежд хромающая рать,
И крик, переходящий в шепот,
И шепот, рвущийся кричать,
И бездорожье наших судеб,
И хрип уставшего ловца...
Давай забудемся, забудем,
Пока пролетка у крыльца.
Но разговор неудержимый –
Самоубийца! – нас с тобой,
Хоть оба мы пока что живы,
Все тянет в прорубь с головой...

Одного из участников этой беседы уже нет. Слава ушел ночью, так тихо, как мог, до последней минуты стараясь не разбудить Ларису.
В холодный мартовский день, под сереньким дождем, урну с его прахом опустили в землю старого берлинского кладбища, рядом с огромной березой. Казалось бы – последнее свидание. Но где-то в ящиках моего стола прячется давняя фотография, и я никогда не знаю точно, где она. На ней – Слава на даче в то прекрасное лето 1993 года.
Я не хочу ее разыскивать. Пусть эти продолжающиеся встречи остаются неожиданными для меня.

16 февраля 2007 г.

Tags:

Leave a comment